<< Russia Georgia News

Петр Первый / фрагмент /
Алексей Толстой

...Царская казна пощады не знает. Что ни год - новый наказ, новые деньги - кормовые, дорожные, дани и оброки. Себе много ли перепадет? И все спрашивают с помещика - почему ленив выколачивать оброк.

А с мужика больше одной шкуры не сдерешь. Истощало государство при покойном царе Алексее Михайловиче от войн, от смут и бунтов. Как погулял по земле вор анафема Стенька Разин, - крестьяне забыли бога. Чуть прижмешь покрепче, - скалят зубы по-волчьи. От тягот бегут на Дон, - откуда их ни грамотой, ни саблей не добыть.

Конь плелся дорожной рысцой, весь покрылся инеем. Ветви задевали дугу, сыпали снежной пылью. Прильнув к стволам, на проезжего глядели пушистохвостые белки, - гибель в лесах была этой белки. Иван Артемич лежал в санях и думал, - мужику одно только и оставалось: думать...

"Ну, ладно... Того подай, этого подай... Тому заплати, этому заплати... Но - прорва, - эдакое государство! - разве ее напитаешь? От работы не бегаем, терпим.
А в Москве бояре в золотых возках стали ездить. Подай ему и на возок, сытому дьяволу. Ну, ладно... Ты заставь, бери, что тебе надо, но не озорничай... А это, ребята, две шкуры драть - озорство.

Государевых людей ныне развелось - плюнь, и там дьяк, али подьячий, али целовальник сидит, пишет... А мужик один... Ох, ребята, лучше я убегу, зверь меня в лесу заломает, смерть скорее, чем это озорство... Так вы долго на нас не прокормитесь..."

Ивашка Бровкин думал, может быть, так, а может, и не так. Из леса на дорогу выехал, стоя в санях на коленках, Цыган (по прозвищу), волковский же крестьянин, черный, с проседью, мужик.

Лет пятнадцать он был в бегах, шатался меж двор. Но вышел указ: вернуть помещикам всех беглых без срока давности. Цыгана взяли под Воронежем, где он крестьянствовал, и вернули Волкову-старшему.

Он опять было навострил лапти, - поймали, и ведено было Цыгана бить кнутом без пощады и держать в тюрьме, - на усадьбе же у Волкова, - а как кожа подживет, вынув, в другой ряд бить его кнутом же без пощады и опять кинуть в тюрьму, чтобы ему, плуту, вору, впредь бегать было неповадно.

Цыган только тем и выручился, что его отписали на Васильеву дачу.

- Здорово, - сказал Цыган Ивану и пересел в его сани.

- Здорово.

- Ничего не слышно?

- Хорошего будто ничего не слышно...

Цыган снял варежку, разворотил усы, бороду, скрывая лукавство:

- Встретил в лесу человека: царь, говорит, помирает.

Иван Артемич привстал в санях. Жуть взяла... "Тпру"... Стащил колпак, перекрестился:

- Кого же теперь царем-то скажут?

- Окромя, говорит, некого, как мальчонку, Петра Алексеевича. А он едва титьку бросил...

- Ну, парень! - Иван нахлобучил колпак, глаза побелели. - Ну, парень... Жди теперь боярского царства. Все распропадем...

- Пропадем, а может и ничего - так-то.

- Цыган подсунулся вплоть. Подмигнул.

- Человек этот сказывал - быть смуте... Может, еще поживем, хлеб пожуем, чай - бывалые.

- Цыган оскалил лешачьи зубы и засмеялся, кашлянул на весь лес.

Белка кинулась со ствола, перелетела через дорогу, посыпался снег, заиграл столбом иголочек в косом свете.
Большое малиновое солнце повисло в конце дороги над бугром, над высокими частоколами, крутыми кровлями и дымами волковской усадьбы...